Главная > Слуга

Слуга

Сергей Лукьяненко

Аркадию — с благодарностью

Слуги, со всяким страхом повинуйтесь
господам, не только добрым и кротким,
но и суровым. Ибо то угодно Богу.
1-е послание апостола Павла

Я, Эйлар Ваас, говорю, стоя на своей земле. А значит, каждое моё слово — правда. Моё небо над головой, мой песок под ногами, мои слуги на стенах замка. Вы пришли без разрешения, и ваши слуги держат в руках сталь. Я не обязана отвечать на вопросы — тебе, Крий Гуус, друг отца, и тебе, Ранд Ваат, младший брат отца и мой дядя по крови. Тем, кто идёт за вами, с длинными, как у рабов, именами и пустыми, как их замки, флагами, я не сказала бы ни слова. Но ты, Крий, извлёк меня из чрева матери, приняв на себя выбор жизни и смерти. А ты, Ранд, бился плечом к плечу с отцом — на Золотых барханах и в городе Мёртвых. Вы знаете, что он был хороший господин, а я примерная дочь. И если отец лежит в склепе, убитый моей рукой, только вам дано знать правду. Мой отец ошибся, и тень его ошибки упала на весь род. А началось всё пять дней назад, когда я возвращалась в замок с весенней охоты.

Лошадиные лапы мягко ступали по узкой глинистой тропке — единственной ведущей с Северных гор к замку Ваас. Эйлар, дочь господина по крови и праву, дремала, сжимая свитые из лошадиной гривы поводья. Челдар, холодный ветер севера, хлестал её полуобнажённое тело. Бегущие впереди рабы были одеты в тёплые меховые плащи, под которыми едва угадывались взведённые арбалеты. Эйлар презрительно посмотрела на них, на мгновение пробудившись от дремоты. Раб может чувствовать холод и боль, ему позволено быть слабым. Он — раб.

Глааман, имеющий право спрашивать, догнал лошадь Эйлар перед последним поворотом. Он тяжело дышал, и ритуальные поклоны никак не попадали в такт движению. Эйлар придержала коня.

— Эйлар Ваас, дочь господина по крови и праву… — начал Глааман. Лёгким кивком Эйлар позволила ему отбросить остатки титула.

— Уммилис, слышащий неслышимое, узнал голос Ранда Вааса, нашего господина. Он просит тебя поторопиться, Эйлар Ваас. Он хочет сказать большую новость.

Глааман умолк, и лишь взгляд его, молодой, откровенно-цепкий, продолжал скользить по телу Эйлар. Она не обратила на это внимания. Раб может желать свою госпожу. Он может даже любить её. Это не имеет значения.

— Что ещё сказал Уммилис?

— Ничего, Эйлар. Слова господина были не для наших ушей. Он ждёт тебя и просит поторопиться.

Эйлар окинула взглядом предстоящий подъём. Пять миль вдоль колючего леса, населённого ночными монстрами. А солнце уже садилось, лишь краешек оранжевого диска виднелся между горами. Полагается разбить лагерь — стражники в наружном кольце, больные и раненые во внутреннем, Эйлар, трофеи, рабы с правом голоса — в центре. Так полагалось.

— Глааман! Скажи стражникам, что они пойдут так быстро, как ходит сильнейший из них. Скажи им, чтобы они убивали чудовищ на тропе. Скажи слабым, что они пойдут за нами — их защитой будет Храм.

— Что делать с трофеем, Эйлар?

Девушка оглянулась. Семиметровое, глянцево отблескивающее тело болотного змея несли безымянные рабы. Они уже отстали на три сотни шагов, и двигаться быстрее не в их силах.

— Пусть ищут расщелину, где можно спрятать змея. Пусть заложат её камнями — и охраняют до утра. С ними Храм. Скажи, что они получат имена.

Эйлар хлопнула шипастым браслетом по шкуре лошади там, где опытные рабы удалили чешуйчатую броню. Лошадь перешла на бег, и арбалетчики ускорили шаги. Один из них, распахнув плащ, выстрелил в сторону леса. Тёмный бесформенный комок сорвался с ветвей и покатился на дорогу, выбрасывая вокруг беспомощные плети щупалец.

Эйлар снова пришпорила лошадь. Близилась ночь.

Замок Ваас казался скорее частью скал, чем человеческим жилищем. Его построили много веков назад, и в череде дней затерялось всё: имя строителя, если он имел его; имя первого хозяина, если он не принадлежал к роду Ваас.

Подъёмный мост медленно опустился над глубоким рвом, наполненным чёрной, густой, хлюпающей жидкостью. Эйлар соскочила с коня, бросила поводья подбежавшим конюхам. Обернулась, оглядывая остатки отряда: Го-нууск, начальник стражи, Глааман, Уммилис, ещё с десяток слуг, чьи имена были не важны.

— Тёплой воды и мыльного сока, — приказала она в пространство. — Быстрее! Я не могу идти к отцу в таком виде.

Кто-то из девушек-служанок помог ей снять охотничий пояс и арбалетную перевязь. Другая, совсем ещё девчонка, торопливо расшнуровала высокие кожаные сапоги. Глааман, которому младший раб принёс чистый плащ, бросил его на каменные плиты внутреннего дворика замка.

Эйлар стояла на колючем шерстяном плаще, терпеливо дожидаясь, пока служанки натрут её пенящимся соком и омоют тёплой водой. Затем, кивнув Глааману в знак того, что его услуга замечена, надела тонкую тунику и пошла к двери в отцовскую башню. Гонууск, в перемазанных разноцветной кровью доспехах, следовал за ней, словно существовала в мире опасность, способная угрожать Эйлар Ваас в её собственном замке.

Стражник у дверей шагнул в сторону, открывая проход. Эйлар потянула на себя тяжёлую дверь из каменного дерева — и остановилась.

В башне пахло чужим ветром. Здесь терялось ледяное дыхание Челдара, едва уловимой нитью доносились болотные зловония замка Гууса, бледным следом угадывалось разнотравье Шелда. Винтовая лестница шла вверх, освещённая редкими смоляными факелами, но даже их пламя вздрагивало и меркло, ощущая дыхание чужого мира.

— Гонууск, — тихо приказала Эйлар, уверенная, что тот не упустит ни слова. — Если к рассвету я или отец не спустимся вниз — ты уничтожишь башню. Все, кто захочет последовать за нами, лягут в костёр…

Она начала медленно подниматься по ступенькам. Рука то и дело искала оставленный у дверей арбалет. Страх мешал мыслям. Отец наконец нашёл другой мир, и в этом была причина, стоившая жизней двух десятков рабов.

Лестница кончилась. Эйлар постояла у последней двери — тускло-серой, многократно оплавленной. Здесь уже не годились дерево и сталь, только золото и свинец служили защитой от безумия чужих миров. Род Ваас был достаточно знатен и могуществен, чтобы позволить себе свинец.

Ожидание оказалось хуже самого страха, и Эйлар стала торопливо снимать запоры. Засовы из стали и свинца, золотые клинья в дверных щелях, отравленная паутина вокруг рукояти… Она повернула рукоять, и дверь плавно раскрылась.

В круглом зале со сводчатым потолком не было обычного набора предметов учёного-господина. Не было стеклянных колб с мутными жидкостями, извлечёнными из тел молодых слуг, не было мраморных столов с этими телами. Ранд Ваас был ещё молод и не заботился об эликсире бессмертия. В круглых окнах, затянутых тончайшим стеклом, не стояли конусы смотровых труб. Ранд Ваас не любопытствовал деяниями соседей, и даже когда над горами плыли Зеркальные облака, не разглядывал в них мутные отражения чужих владений. Что же до звёзд — горячих и холодных, — Ваас слишком хорошо знал прямые пути к ним.

Путь открывал серебряный обруч — укреплённый на тонких янтарных подставках овал, стоящий посреди зала. В обруче плавала радужная плёнка, именно оттуда и шёл лёгкий ветер с запахом чужого мира. Эйлар принюхалась. Гарь, копоть… И сотни незнакомых запахов, не просто мёртвых, а и не бывших никогда живыми.

Отца в комнате не было. Он прошёл сквозь овал.

Эйлар обогнула обруч. Всё то же: радужная муть, порывы чужого ветра. Она вздохнула и пошла вдоль стен, разглядывая красочные фрески. Ей слишком редко приходилось бывать в башне отца, чтобы упустить такой момент.

Вот первая. Самая яркая из всех — её пощадило пламя, вырвавшееся когда-то из серебряного овала. Замок Ваас, кажущийся не таким старым, как сейчас. Два всадника, два брата, выезжающие из ворот: Ранд Ваат и Ранд Ваас. Длинная вереница слуг, следующих за ними.

Вторая фреска. Отец и Ваат дерутся спина к спине на Золотых барханах. Серые тени кочевников устилают жёлтый песок вокруг.

Третья фреска. Братья в городе Мёртвых, в городе, где никто не жил и не будет жить. Слуг с ними совсем мало.

Четвёртая фреска. На неё можно глядеть часами, ибо это фреска с изображением Храма, а немногим дано постичь и передать его величие. Храм огромен, он затмевает полнеба. Собранный из чёрных и зеркальных квадратов шар висит над землёй, опираясь на тонкую каменную руку. Это рука Бога, удержавшего мир от падения в вечное пламя Авук.

Пятая фреска. Братья стоят в зале, и он так велик, что в нём поместился бы весь замок Ваас. Храм признал их достойными и теперь готов исполнить любую просьбу.

Эйлар улыбнулась. Она знала просьбу своего дяди — волшебную стену, чтобы оградить его замок от врагов. Храм дал обещанное — и Ранд Ваат навсегда избавился от страха за свою жизнь. И получил клеймо труса — ибо постыдной была просьба. Нет лучшей защиты, чем мужество, нет лучшего оружия, чем доблесть…

Отец отказался и от защиты, и от оружия. Глядя вперед — ибо никого не встретили братья в Храме и голос богов шёл от стен нечеловеческой белизны, — он рассказал свою историю.

Он был старшим в семье и по праву владел замком. Он умел обращаться с оружием, и никто не смел похитить его слуг или бросить вызов роду Ваас. Он не хотел проливать кровь свободных, присваивая себе их рабов. Но отец желал умереть, прибавив славы своему роду.

Он попросил у Храма дверь, ведущую в иные миры — туда, где есть и опасность, и слава, и новые рабы для рода Ваас. И Храм исполнил обещанное. Он дал отцу серебряный обруч — и тот превратился в его проклятие.

Подарки богов тяжелы для людей. Первым понял это Ранд Ваат. Чёрное облако — волшебная стена — возникало по его воле вокруг родового замка. И ни один враг, пеший и конный, арбалетчик и огнеметатель, не мог одолеть чёрную стену. Но проходило несколько дней — и в замке становилось душно. Жухла листва на деревьях, тревога одолевала людей. Боевые псы ходили с высоко задранными головами, словно молили перерезать им глотки, а потом умирали. Приходилось снимать заклятие — и драться с врагом, силы которого не подкашивали темнота и мёртвый воздух. Лишь однажды чёрное облако по-настоящему спасло замок Ваат — когда стаи ядовитой саранчи пролетали над горами, Ваат укрыл под чёрным колпаком всех своих рабов.

Серебряный обруч Ранда Вааса был дверью в иные миры. Двое суток он отдыхал, выставленный на солнце, а затем мог открыть путь в неведомую страну. Вот только никто, кроме шутников-богов, не знал, куда поведёт волшебная дорога.

Как правило, за обручем оказывалась ледяная темнота, попав в которую люди умирали в муках. Обруч с гулом высасывал воздух из башни, и любая вещь, унесенная ветром, уже не возвращалась. Слуг, которые проверяли такие пути, приходилось привязывать длинной верёвкой.

Иногда за обручем открывался странный пейзаж. Так могли гореть белые или жёлтые солнца, в лесах или степях бродили незнакомые звери. Воздух в таком мире годился для дыхания — или же убивал, но не сразу.

Однажды из обруча ударило ревущее пламя, проломившее стену башни и оплавившее свинцовую дверь. Пламя погасло, ибо обруч сам закрыл огненный путь. Но ни разу Ранду Ваасу не удалось найти мир, достойный свободного человека.

Эйлар стояла перед обручем, пытаясь угадать, чего ждёт от неё отец. Помощи? Осторожности? Терпения?

Даже Уммилис не сумеет понять мысли отца, когда он прошёл через обруч…

Раздался хрип. Совсем близко — за радужной плёнкой… Завеса колыхнулась, обтягивая рослое тело. Ранд Ваас, сгорбившись, переступил обруч, неся на плече молодого парня в странной одежде. На руках отца была кровь — своя или чужая, не разберёшь. Увидев Эйлар, отец довольно осклабился и бросил ношу на пол.

— Мир, — хрипло сказал он. — Мир рабов.

— Я потеряла половину слуг, спеша на твой зов, — ответила Эйлар. — Хороших слуг.

Отец молча повернулся к обручу. На серебре поблескивали в маленьких лунках разноцветные камни.

— Запомни узор, — коротко приказал он. — Боги Храма посмеялись надо мной, но я нашёл мир, который станет нашим.

Он вынул самый верхний камень, прозрачный, как горный хрусталь, искрящийся, как бриллиант, скользкий, как ртутный шарик. Мерцающая плёнка потускнела и погасла. Теперь сквозь обруч была видна лишь противоположная стена.

— Этот мир может стать нашим, — сказала Эйлар и с любопытством тронула босой ногой неподвижное тело. — Если только у него ещё нет повелителя.

Ранд Ваас спрятал под кожаный панцирь камень-ключ. И сказал:

— Мне кажется — если я не сошёл с ума, — что это мир одних только рабов. Тебе придётся это проверить, дочь.

 

Я, Эйлар Ваас, стою на земле, которая моя по праву. Я дочь своего отца, и ошибка его на мне. Моя рука остановила его жизнь, но двигала ею воля отца. Ибо он знал — нет прощения, когда нарушены основы порядка. Не мне повторять их для вас, брат отца Ранд Ваат и друг отца Крий Гуус. Но я повторю — для земли, которой буду владеть, для слуг, которыми буду править, для стали, которую понесу в бою.

 

От сотворения земли — и до угасания солнца.

От рождения человека — и до погребального костра.

На север и юг, на восток и запад.

Один закон жизни дан всем. Есть свободные и рабы, есть господа и слуги.

Свободный может быть трусом и подлецом. Он может быть жалок и смешон, а лицо его уродливо. Не это делает его господином рабов.

Раб может быть смел и благороден. Он может быть горд и величествен, а лицо его прекрасно. Не это делает его слугой свободных.

Правда снаружи, а не внутри. Истина приходит лишь через другого человека.

Нет хуже проступка, чем сделать слугу господином, — кроме единственного: сделать свободного рабом.

Мой отец забыл истину — и потому я стою перед вами на своей земле. И мои рабы на стенах замка готовы умереть за меня.

 

Уммилис, слышащий неслышимое, привел юношу к Эйлар на третий день обучения. Старик шёл медленнее обычного, хотя два не имеющих имени поддерживали его под руки. Юноша шёл следом, без охраны, но с ящерицей-воротником на горле. Рубиновые глазки ящерицы неотрывно следили за Уммилисом — он имел право приказа. Лишь увидев Эйлар, ящерица переместила немигающий взгляд на свободную.

— Я отдал ему всё, что имел, — тихо сказал Уммилис. — Он понимает язык, может говорить и знает, где находится.

Эйлар кивнула — она не сомневалась в возможностях Уммилиса. Но хороший труд требовал награды:

— Ты можешь сократить своё имя, Уммили. Ты доволен?

Старик кивнул. Но слова Эйлар словно не затронули его.

— Боюсь, я не обрадуюсь так сильно, как должен, госпожа. Мой разум гаснет — он слишком много отдал… и слишком много взял.

— Ты хорошо служил роду Ваас, — ласково ответила Эйлар. — Ты можешь спокойно умирать, старик.

Уммили кивнул.

— А теперь ответь на последний вопрос, Уммили. Кто его хозяин?

— Я не знаю.

Эйлар нахмурилась:

— Он так глуп? Стоило ли возиться с ним трое суток?

— Госпожа… — В голосе Уммили мешались почтение и страх. — Он подчинялся многим в своём мире. Очень многим. Но он не считает себя рабом.

Эйлар вздрогнула. Посмотрела на юношу — тот оставался неподвижен, лишь иногда косился на ящерицу, способную в любой миг разорвать ему горло.

— Ты хочешь сказать… — голос Эйлар дрогнул, — что он свободный?

— Нет, госпожа. Он подчинялся многим. У него не было слуг. Но он считает себя свободным человеком.

Мгновение Эйлар размышляла. Потом кивнула — и ящерица-воротник перескочила на шею Уммили. Юноша потёр оставшийся на коже красный рубец.

— Ты хорошо служил, Уммили, — ласково сказала девушка. — Попрощайся с друзьями. Ты знаешь, что говорить, а что нет. Потом прикажи ящерице исполнить то, что она должна. Старик кивнул.

— Пойдем, — кивнула Эйлар юноше. — Мы погуляем по саду… и поговорим.

 

Я, Эйлар Ваас, клянусь — и клятва моя верна, ибо я стою на своей земле. Во мне не было веры в чужака. Он был рабом — потому что сдался отцу живым. Он был рабом — ибо повиновался нелепым законам неизвестных ему людей. Он был рабом — ведь никто не подчинялся его приказам.

Но я помнила основы порядка — и во мне проснулся страх. Отец не мог ошибиться — значит, я должна изобличить раба. Ну а потом… Для раба, скрывающего свою сущность, придумано множество видов смерти. Лишь одной нет среди них — быстрой. Я ненавидела чужака — и поклялась доказать его природу ещё до захода солнца.

Я, Эйлар, думала так.

 

Сад замка Ваас… Немногие свободные видели его красоту, а что до рабов — какую цену имеет их мнение? Раб может оценить красоту, может создать её, может стать её частью. Но лишь свободный способен увидеть прекрасное таким, какое оно есть на деле.

Эйлар Ваас и чужак из другого мира шли по прозрачным дорожкам из каменной воды, тёплой и мягкой на ощупь. Они миновали поляну пылающих цветов, вспыхивающих разноцветным сиянием, когда на них садились огненные пчелы. Они остановились на деревянном мостике, перекинутом через Сиреневый пруд, — и долго стояли там, вдыхая сладкий аромат, рождающий в душе радость и щемящую тревогу о будущем. Они взобрались на Музыкальный холм, и чёрно-белые камни под ногами вызванивали печальную мелодию, которая рождалась однажды и никогда больше не могла повториться. И там, на вершине холма, опустились на изумрудную траву, мгновенно сплетшуюся в мягкие, украшенные белыми цветами кресла.

— Как тебя звать? — спросила Эйлар, хотя и знала ответ.

— Дмитрий.

— Это имя раба, — ответила Эйлар. И почувствовала обиду, что проверка оказалась столь простой.

— Рабы не имеют имён вообще, так мне говорили.

— Не имеют имени низшие рабы, им незачем его иметь. Те, кто хоть чем-то может быть полезен, носят имя — слишком длинное для свободного человека.

— У наших миров разные законы. Впрочем, иногда меня зовут другим именем — Дима.

— Ты не хочешь признать очевидного, раб, — ответила Эйлар. — Скажи, ведь в своём мире ты подчинялся другим?

— Да, но лишь тем, кому я согласен был подчиняться. Никто из них не назвал бы меня рабом. И в любой миг я мог стать выше их и отдавать приказы.

Он смотрел на Эйлар, и в глазах его было больше любопытства, чем страха.

— Когда мой отец забрал тебя из твоего мира, ты даже не пробовал сопротивляться. Это поступок раба.

— Это поступок разумного человека. Твой отец был сильнее меня, он вышел из воздуха, словно для него не существовало расстояний. Я не знал пределов его силы, я не хотел рисковать. Но мне было интересно происходящее.

Эйлар вздрогнула — так мог ответить и свободный. Но перед ней сидел раб!

— Ты хочешь сказать, что в твоём мире люди одновременно рабы и свободные? — спросила она. — Это невозможно.

Дмитрий кивнул:

— Нельзя быть немного несвободным. Мы знаем это.

Эйлар кивнула:

— Если вы не можете быть свободными — вы станете рабами. Мой отец завоюет ваш мир.

Дмитрий улыбнулся:

— Наверное, это будет очень трудно сделать. Ты не знаешь силы нашего мира. Его злой силы…

Эйлар не ответила. Она помнила картины, показанные ей разумом Уммилиса, выкравшим их из памяти чужака. Стальные машины, ползущие по земле и выбрасывающие огонь. Стальные птицы, летящие выше облаков и заливающие землю ядом. Стальные корабли, несущие в себе отряды обученных рабов.

Но и Дмитрий не подозревал о силе её мира. О том, что скрыто за красотой садов и каменными дверями подземелий. Чёрные бабочки, такие маленькие, что их трудно увидеть, откладывающие в сталь тысячи крошечных прожорливых личинок. Неделя — и упадут на землю стальные птицы; утонут, рассыпавшись в труху, корабли; развалятся бронированные машины-танки. А потом настанет черёд птиц-горноф, мерзких ночных тварей, нападающих только на детей и женщин, плюющих в глаза выжигающим мозг ядом. А потом рабы, не имеющие имён, проглотят скользкие разноцветные личинки сабира и пойдут в бой с оставшимися врагами. И из каждого убитого, разрубленного тела раба вырастет новый боец, получеловек-полусабир, оборотень, жаждущий лишь одного — убивать и вкладывать в плоть скользкие личинки.

Эйлар посмотрела на чужака. И ощутила что-то похожее на жалость. Раба можно жалеть — от этого он не становится свободным.

— Расскажи мне о своём мире, — приказала она. — Не то, что ты говорил Уммилису — о правителях-слугах и свободных рабах. Говори о себе: как ты жил и чего хотел. Говори правду — я почувствую ложь. И чужак с длинным именем раба начал рассказывать.

 

Я, Эйлар Ваас, стою перед вами — свободными людьми, равными мне. И говорю то, что не хотела бы рассказать. Но есть закон, и он требует ответа.

 

Свободного можно убить — и он умрёт свободным. Убийца может быть наказан, а может быть прощён — кем бы он ни был, слугой или господином.

Но свободного нельзя сделать рабом. И виновный должен умереть — кем бы он ни был, слугой или господином.

И от сотворения земли люди смотрели друг на друга, пытаясь понять, кто свободен, а кто раб. Было так до тех пор, пока не пришла истина.

Правда не принадлежит человеку — она видна лишь другим людям. Истина находит того, кто может её увидеть. Она заставила меня говорить с чужаком, носящим рабское имя. Мы говорили до вечера, когда над горами поплыли зеркальные облака, и до полуночи, когда звёзды, которых он не знал, загорелись над нами, и до утра, когда оранжевый рассвет разбудил птиц в саду. Я поняла, что случилось. Я знала, что должна делать. Но страх ошибиться терзал меня, и я спросила его…

 

Сизер, тёплый ветер утра, раскачивал цветы в саду замка Ваас. Эйлар спросила, держа руку на поясе-змее, готовом ожить и убить врага:

— Дмитрий, ты говорил о девушке, которую любишь. Но она далеко. Скажи, ты смог бы остаться со мной? Быть свободным, а не рабом. Править вместе со мной. Ты смог бы полюбить меня?

Чужак вздрогнул, он не ждал такого вопроса. Посмотрел на Эйлар в оранжевом утреннем свете — свете ясности и жизни. И ответил:

— Я не могу остаться. Меня любят и ждут. Понимаешь?

Эйлар ещё крепче сжала пояс (змея вздрогнула, пробуждаясь от многолетнего сна) и спросила:

— Ты считаешь, что я недостойна твоей любви? И тогда Дмитрий закричал, словно боялся, что не сможет сказать этих слов тихо:

— Да пойми наконец! Я боюсь полюбить тебя! Боюсь остаться в твоём мире, пусть даже свободным, пусть даже королём! Есть мир, в котором меня ждут и любят! Не превращай меня в раба своей любви!

— Я красива? — спросила Эйлар.

— Да…

— И ты смог бы полюбить меня?

— Да, — сказал чужак и отвернулся.

Эйлар поднялась из травяного кресла и бросила пояс-змею в Сиреневый пруд, жадно проглотивший добычу. Потом она посмотрела на чужака и сказала:

— Знаешь, ты тоже красив… И я смогла… Пойдем.

 

Я, Эйлар Ваас, стою на своей земле, и, значит, мои слова — правда. Я поняла, что отец мой ошибся и будущее стало неизменным. Я отвела чужака с именем раба в башню отца и оставила возле серебряного обруча, холодного и мертвого. Потом я прошла подземным ходом в спальню к отцу. Он ждал меня — возможно, Уммилис предупредил его перед смертью, он иногда видел грядущее… А быть может, отец всё понял сам. Он сидел на постели, в углу которой сжались мальчик и девочка, согревавшие его в эту ночь. Меч рода Ваас был в руках отца, и я испугалась. Но истина была со мной. Я подошла к отцовскому ложу и опустилась перед ним на колени.

— Отец, ты ошибся, — сказала я, чувствуя, как давит горло печаль. — Прости, что я поняла твою ошибку.

Ранд Ваас взял меч за лезвие, и кровь потекла с его пальцев. Никто не смеет брать мечи великих Мастеров за клинок…

— Ты уверена, дочь? — спросил он, протягивая меч. — Ты веришь себе и своим чувствам?

Я вспомнила, как чужак валялся на полу башни под мерцанием серебряного обруча. Вспомнила, как он бродил по дворцу вместе с Уммилисом, постигая наш язык, — его глаза были чисты, как у ребёнка, а кожа посерела, как у старика. Вспомнила, как он растирал рукой след от ящерицы-воротника на шее… И провожал взглядом Уммилиса. Я вновь прошла с ним по тёплым дорожкам парка и вдоволь надышалась сиреневым туманом. И слушала рассказ про его жизнь, где всё было на своих местах — рождение и любовь, зрелость и смерть. Это ещё ничего не решало; раб рождается и живёт теми же муками и радостями, что свободный. Но потом я вспомнила его улыбку и тёмные глаза, неотрывно следившие за мной в тишине ночного парка. И лёгкие касания рук — тёплые, живые, которым не удавалось казаться случайными.

— Да, отец, — ответила я. — Уверена. Ты сделал рабом свободного.

Рукоять меча легла в мои руки. Отец кивнул и сказал:

— Бей.

Я ударила отца — легко-легко, лишь намечая путь для уходящей жизни. Он взялся за эфес, вырвав его из моих рук, и вонзил меч до конца.

— Пусть моя ошибка умрёт со мной, — прохрипел он. — Пусть она не коснётся рода Ваас…

Кровавая пена хлынула у него изо рта — значит, Храм услышал и исполнил его последнюю волю.

Подозвав мальчика, я зарезала его над трупом отца — ему понадобится красивый и сильный попутчик на дороге Смерти. Девочке я велела прийти ко мне через месяц. Она была в возрасте детства, но случается всякое, и в теле её могла скрываться новая жизнь, родная мне по крови.

Из плаща отца я достала прозрачный камень-ключ и поднялась в башню. Дмитрий ждал возле серебряного обруча, и цветной узор камней был сложен по-прежнему. Когда я вложила камень-ключ, радужная дымка затянула обруч.

— Уходи, — сказала я. — Уходи навсегда — и быстрее! Иначе я заставлю тебя остаться!

Он подошёл ко мне и коснулся губами моих губ. Сказал, и я нашла в его голосе настоящую грусть:

— Прощай, Эйлар. Я ещё пожалею о том, что ухожу. Но меня ждут.

Шагнув в радужную дымку, он обернулся и крикнул:

— Прощай! Я почти влюбился в тебя, Эйлар из рода Ваас!

— Прощай, — сказала я и назвала его именем свободного: — Дима…

Когда в серебряном обруче померкли последние тени, я подняла меч и превратила подарок богов в мятые серебряные полоски, присыпанные осколками разноцветных камней.

Потом я вышла на балкон главной башни и велела стражникам собрать всех слуг. Когда молчаливая толпа собралась в маленьком квадратном дворе, я сказала им, что Ранд Ваас ошибся. Я сказала, что он уже идёт по дороге Смерти и желающие могут присоединиться к нему. Несколько женщин и двое стражников вышли вперед и пронзили себя мечами. И лишь Глааман, имеющий право спрашивать, решил не вовремя воспользоваться им. Он закричал:

— Госпожа! Чужак не был свободным, он такой же раб, как и мы! Господин Ранд Ваас погиб напрасно…

Я кивнула Гонууску, и начальник стражи вскинул арбалет. Глааман упал со стрелой в груди, и я попросила богов, чтобы он догнал отца на дороге Смерти. Такие рабы, как он, порой бывают нужны.

Так начался вчерашний день, равные мне Крий Гуус и Ранд Ваат. Как он прошёл — вам знать не нужно. Я сделала всё, что могла, для отца, и путь его по дороге Смерти не будет трудным. А сегодняшний день начался для меня с печали — ибо я узнала, что вы идёте к моему замку с отрядами рабов. Но я признаю за вами право вопроса и дам вам знание ответа. Мой отец ошибся, приняв чужака из другого мира за раба. Да, он носил рабское имя и не всегда поступал, как подобает свободному. Но это не важно.

Правда снаружи, а не внутри, а истина приходит лишь через посредство человека. Я сидела рядом с чужаком под светом неведомых ему звёзд, я слушала его рассказы, я чувствовала его дыхание. Я полюбила его, а значит, мой отец ошибся. Ибо раба нельзя любить. Он может стоить уважения и дружбы или ненависти и страха.

Можно овладеть его телом — или отдать ему своё.

Но только свободного можно любить.

От сотворения земли — и до угасания солнца.